Райнов Богумил / Эмиль Боев 1-7

Богумил РАЙНОВ
 Эмиль Боев 1-6
 
 ГОСПОДИН НИКТО
 ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ЛУЧШЕ ПЛОХОЙ ПОГОДЫ?
 БОЛЬШАЯ  СКУКА
 УМИРАТЬ - В КРАЙНЕМ СЛУЧАЕ
 УТРО - ЕЩЕ НЕ ДЕНЬ
 Тайфуны с ласковыми именами.
 
 
                               Богумил РАЙНОВ
 
                               ГОСПОДИН НИКТО
 
 
 
 
                                     1
 
      Вечернее  небо  над  Афинами,  темно-синее,   необъятное,   усыпанное
 трепещущими звездами, поистине сказочно прекрасно.
      Совсем иным видишь это небо сквозь решетку  тюремной  камеры.  А  мне
 приходится глядеть на него именно так. Блеск южных звезд  меня  отнюдь  не
 трогает, и если я и просунул нос между железными прутьями,  то  лишь  ради
 того, чтоб избавиться от тяжелого запаха мочи, которым пропитана камера.
      - Ты жалкий предатель, и все тут! - слышится хриплый голос у меня  за
 спиной.
      Я не отвечаю и, прильнув к решетке, жадно вдыхаю ночной холодок.
      - Мы гибнем по тюрьмам во имя  социализма,  а  предатели  вроде  тебя
 бегут от него! - продолжает тот же голос за спиной.
      - Заткнись, скотина! - бормочу я, не оборачиваясь.
      - Гнусный жалкий предатель, вот ты кто!  -  не  унимается  человек  в
 глубине камеры.
      Оба мы  едва  языком  ворочаем,  потому  что  обмениваемся  подобными
 репликами с неравными промежутками вот уже пятые сутки. С тех пор как пять
 дней  назад  этот  тип  попал  в  мою  камеру,  а  у  меня   хватило   ума
 проговориться, что я бежал из  Болгарии,  он  без  конца  твердит,  что  я
 негодяй и предатель. Македонец откуда-то из-под Салоник, он величает  себя
 крупным  революционером,  хотя,  по-видимому,  это  обычный  провокатор  и
 приставлен ко мне с целью выведать что-нибудь. Меня вовсе  не  интересует,
 кто он такой, и я готов даже брань его сносить, постарайся он хоть  как-то
 разнообразить ее. Но когда тебе по сто раз  на  день,  словно  испорченная
 пластинка, повторяют "жалкий  предатель",  это  в  конце  концов  начинает
 надоедать.
      Сосед по камере еще раз произносит свой рефрен, но я не отзываюсь. Он
 затихает. Обернувшись, я направляюсь к дощатому топчану, покрытому вонючей
 дерюгой, который служит мне кроватью. Чистый воздух подействовал  на  меня
 как снотворное, и я  вытягиваюсь  на  топчане,  чтобы  немного  подремать.
 Потому что, едва заметив, что я уснул, меня торопятся разбудить.  Ведут  в
 пустую  полутемную  комнату,  направляют  в   глаза   ослепительный   свет
 настольной лампы и принимаются обстреливать вопросами, всегда одинаковыми,
 неизменными, как ругань моего соседа:
      - Кто тебя перебросил через границу?
      - С кем тебе приказано связаться?
      - Какие на тебя возложены задачи?
      На каждый из этих вечных вопросов вечно следует один и тот же  ответ.
 Но ответ всегда вызывает новый вопрос, на который я даю неизменно  тот  же
 ответ, затем опять вопрос, и так продолжается часами, до тех пор  пока  от
 яркого света  у  меня  перед  глазами  не  поплывут  красные  круги  и  от
 изнеможения не задрожат колени. Иногда ведущий допрос внезапно  вскакивает
 и орет мне в лицо:
      - А! Прошлый раз ты говорил другое!
      - Ничего другого я не говорил,  -  сонно  отвечаю  я,  изо  всех  сил
 стараясь не свалиться на пол. - И не мог сказать  ничего  другого,  потому
 что это сама правда.
      Частенько у допрашивающего выдержки оказывается меньше, чем у меня, и
 тогда, чтобы дать волю своим нервам, он отвешивает мне одну-две затрещины.
      - Дурачить нас задумал, а? Твою мать!.. Теперь ты узнаешь, как  здесь
 допрашивают вралей вроде тебя!
      Однако, если оставить подобные отклонения в стороне,  допрос  ведется
 все тем же способом: одни и те же вопросы, одни  и  те  же  ответы,  потом
 опять все сначала, по нескольку часов подряд, стоит мне  только  задремать
 на вонючем топчане.
      Но вот сегодня дела приняли иной оборот.  Меня  отвели  не  в  пустую
 комнату, а в другую - поменьше. За письменным столом низкорослый  щекастый
 человек с блестящей лысиной. Знаком отослав стражника, он указывает мне на
 стул возле письменного стола и предлагает  закурить.  Первая  сигарета  за
 шесть месяцев. Хорошо, что я успеваю сесть. Иначе наверняка свалился бы  -
 так меня шатнуло.
      Щекастый терпеливо выжидает, пока я сделаю несколько  затяжек,  потом
 говорит, добродушно усмехаясь:
      - Ну, поздравляю вас. Вашим мукам приходит конец.
      - В каком смысле?
      - Мы возвращаем вас в Болгарию.
      Меня охватил такой неподдельный ужас, что человек за столом, будь  он
 даже круглым идиотом, и то, наверно, заметил  бы  это.  Но  хотя  щекастый
 наблюдает за  мной  очень  внимательно,  он  и  виду  не  показывает,  что
 обнаружил во мне какие-то перемены.
      - Ну и как, вы довольны?
      Я молчу, силясь подавить испуг,  потом  машинально  делаю  затяжку  и
 медленно произношу:
      - Значит, отсылаете, чтоб  меня  ликвидировали...  Но  скажите,  ради
 бога, что вы от этого выиграете?..
      - Да будет вам! - успокоительно машет рукой щекастый. - Никто вас  не
 ликвидирует, самое большее - поругают  слегка  за  то,  что  не  выполнили
 задание. Но вы им объясните, что в Греции дураков нет. Верно?
      И опять добродушно усмехается.
      - Послушайте! - восклицаю я взволнованно.  -  Уверяю  вас,  что  меня
 ликвидируют! Пожалуйста, не возвращайте меня туда!
      - И это возможно! - неожиданно соглашается человек за столом. - Но  в
 таком случае вас сгноят в здешних тюрьмах. Мы в болгарских коммунистах  не
 нуждаемся. У нас своих хватает.